Проблема Сталина. Кто может - пусть сделает лучше

Было бы неточно и недостаточно сказать, что в современном российском обществе есть и активные противники Сталина, и значительная масса его более или менее осознанных сторонников.

Оценка Сталина — это тот вопрос, по которому общество не имеет не только согласия, но и просматриваемой перспективы на его обретение. Этот факт свидетельствует как о значительности самой фигуры, так и о том, что даже мертвым Сталин продолжает «жить своей жизнью» — ему удалось устоять под ударами обличений и разоблачений.

Следует констатировать два очевидных факта.

Первый. Как только информационные и пропагандистские атаки на Сталина затихают — то ли от усталости его противников, то ли оттого, что им начинает казаться, будто победа над его «культом» одержана, то ли оттого, что сама тема просто приедается обществу, — положительное отношение к этой фигуре и ее почитание начинают снова усиливаться.

Противникам Сталина путем пропагандистского давления время от времени удается ослабить такое почитание. Но, с одной стороны, есть некая черта, ниже которой его популярность не опускается, а с другой — как только давление прекращается или снижается, рейтинг общественной притягательности образа снова растет.

Второй. В целом положительные оценки Сталина в большей степени свойственны представителям старших возрастных групп, нежели молодых. Это кажется естественным: предполагается, что старшие-де привыкли к оценкам того времени — и в силу консерватизма не хотят от них отказываться, тогда как молодые свободны от стереотипов прошлого и расположены к отрицательным, разоблачительным оценкам этой личности.

Однако привычный шаблон лишь затушевывает реальный парадоксальный вывод. Получается, что положительно Сталина характеризуют в первую очередь те, которые успели пожить при нем, были очевидцами его политики, испытали ее на себе и на своей жизни. А отрицательно — те, которые не были очевидцами тех событий и отталкиваются от опосредованной информации и предвзятых трактовок. Выходит, что негативные оценки этой фигуры удерживаются лишь постольку, поскольку активно и агрессивно вдавливаются, навязываются общественному сознанию, а позитивные оказываются жизнеспособными и восстанавливаются даже без стимулирования извне. Очевидцы и современники правления Сталина склонны воспринимать его положительно, а отрицательные мнения присущи тем, кто не имеет собственного опыта для непредвзятого суждения.

Можно пытаться объяснить подобную ситуацию тем, что старшее поколение остается под воздействием пропагандистской обработки сталинской эпохи. То есть в рамках предположения, что «тогда людям лгали, а потом им сказали правду». И действительно, есть такие, которые честно признаются: «Мы верили Сталину. Но XX съезд (XXII съезд, Солженицын, перестройка, еще что-нибудь) раскрыл нам глаза — и мы поняли, какой это был ужас и как нас обманывали!» Однако такая позиция — лишь показатель готовности ее обладателя верить всему, что скажут — от имени того или иного признанного авторитета, показатель информационной неустойчивости, некритичной восприимчивости. И вероятность того, что лгали «до того», а потом сказали правду, ничем не выше вероятности того, что тогда говорили правду, а потом стали лгать. В значительной степени критерием правды здесь является, скорее, то, что люди склонны принимать на некоем неофициозном уровне, на уровне того, что принято называть стихийной памятью народа.

Иными словами, для внедрения негативных оценок Сталина требуется постоянное пропагандистское давление. Позитивные же его оценки восстанавливаются стихийно, в том числе на основании свидетельств очевидцев.

Есть официальная пропаганда, есть стихийная память народа. Они могут совпадать, но могут и расходиться. При этом официальная пропаганда способна менять свою направленность почти мгновенно, а стихийная память более стабильна и инертна, так как основывается на реальном опыте. Когда официальная пропаганда действует в одном направлении со стихийной памятью — результат в целом понятен (хотя и может оборачиваться демонстративно-противоположным). Когда официальная пропаганда направлена против стихийной памяти, такой пропаганде — в силу ее агрессивности, организованности и отсутствия у оппонента возможности адекватно отвечать — на какое-то время удается подавить последнюю, но лишь отчасти и временно. Рано или поздно наступает момент, когда стихийная память, сжавшись, как пружина под невыносимым давлением, до предельной возможности, начинает распрямляться и уничтожать эффект, достигнутый официальной пропагандой.

Кампании по десталинизации чем-то напоминают, с одной стороны, описание Толстым похода Наполеона на Москву (сжатие пружины народной энергии и народного терпения, затем — ее распрямление), а с другой — езду на паровозе с квадратными колесами: ехать при огромных усилиях можно, только усилия нужно прилагать постоянно и слишком большие. Что нерационально и надоедает.

Общество после смерти Сталина пережило две массированные кампании по его разоблачению — в конце 50-х — начале 60-х и в годы перестройки. Плюс официальный антикоммунизм 90-х. В результате на сегодня положительное отношение к Сталину характерно примерно для 50 процентов населения страны, отрицательное — примерно для 30 процентов. Эти показатели не абсолютны, они колеблются, но в целом примерно таковы. Как правило, во всех политических интерактивных ток-шоу, посвященных Сталину, побеждают его сторонники.

В конце октября в телепрограмме «Честный понедельник» на НТВ зрителям было предложено ответить, кем для них является Сталин — преступником, героем или эффективным менеджером. При этом для определенной категории зрителей возможность проголосовать была закрыта. Голосование осуществлялось не по телефону, а смс-сообщениями, не столь распространенными среди старшего поколения, комплиментарно настроенного к Сталину. Однако в итоге положительные оценки явно преобладали над отрицательными (61/39). Преступником Сталина назвали 39 процентов, героем — 54 процента, а эффективным менеджером — 9 процентов.

Сторонники десталинизации, дважды не сумевшие добиться поставленных задач — полвека и двадцать лет назад — и зовущие сегодня к новой информационной войне, полагают, что причиной ресталинизации является политика нынешней власти. В этом обвиняют Путина и всю официальную пропаганду, что фактически неверно. Власть в 2000-е годы действительно отказалась от явных атак на Сталина и от игнорирования этой фигуры. Но власть отнюдь не создавала такой тренд — она подстраивалась под него. И подстраивалась именно потому, что поняла: положительный образ Сталина неколебим, несмотря на все прежние разоблачительные кампании.

Вот данные ВЦИОМа еще того времени, когда его коллектив составляли сотрудники нынешнего Левада-центра, никак не подверженные симпатиям к Сталину. Если в 1990 году положительные оценки Сталина после нескольких лет массированного психологического и информационного давления набирали менее 10 процентов, то в ходе 1990-х они уверенно устремились вверх, хотя официозную пропаганду того времени трудно заподозрить в просталинских симпатиях. К 2003 году соотношение положительных и отрицательных оценок составляло 53 против 33. То есть еще раз: нынешняя власть не формировала эту тенденцию — она ее восприняла и в значительной степени ей подчинилась.

Если для живших при Сталине положительные оценки его политики проистекают из личного опыта, то более молодые поколения, не являясь ее очевидцами, оказываются свидетелями политики послесталинской. И получается: была сталинская политика — известны ее результаты и издержки, цена, которой оплачены достигнутые успехи, а теперь другая — антисталинская — политика. Успехов она не демонстрирует, а издержки — очевидны и значительно более масштабны и катастрофичны.

Причем следы успехов сталинской политики можно наблюдать: от сталинских небоскребов до сталинской индустрии, от Знамени Победы и кадров поверженного Рейхстага до географических карт, свидетельствующих, какие тогда у страны были границы и каково было влияние в мире. О цене же можно судить только со слов, причем большей частью от не вполне адекватных личностей.

Цена же антисталинской политики, проводившейся с конца 1980-х и на протяжении большей части 1990-х, напротив, очевидна всем. А вот об успехах приходится только слышать, да и то в основном о том, что удалось разрушить или что непонятное сумели создать.

В одном случае можно увидеть свидетельства успехов и лишь услышать о цене, в другом — налицо цена и очевидны потери, а об успехах только говорится. Противники Сталина верят, что такая картина — из-за нехватки мемориалов жертвам сталинских репрессий. Но их вряд ли будет больше, чем построенных при Сталине заводов и электростанций. А если даже и получится возвести столько же памятников, то они все равно окажутся менее убедительными, чем былые гиганты индустрии.

Вот если бы на каждый сталинский завод приходилось по постиндустриальному заводу, тогда подобная монументальная пропаганда могла бы показаться убедительной. Пока же: «Было время — и были подвалы, было дело — и цены снижали, и текли куда надо каналы и в конце куда надо впадали». В подвалах, конечно, теперь по большей части не живут — но расселить людей хотя бы в какие-нибудь отдельные квартиры удалось лишь благодаря возможностям той самой индустрии, которую построили при Сталине. А вот снижение цен сегодня выглядит ненаучной фантастикой, растут же они всегда и по любому поводу. Цены растут, если растет цена на нефть — и если падает. Цены растут, если рубль растет по отношению к доллару — и если падает. Каналы не прокладываются, а заводы и электростанции взрываются.

Сталин в этом отношении в глазах обычных людей выглядит неким символом успеха, образом Великой Победы и всех остальных побед. Не признавать того, что было сделано при Сталине, невозможно. Можно лишь задаваться вопросом: это было сделано благодаря Сталину или вопреки ему? Да и задумываться о цене, которую пришлось заплатить за сделанное.

Благодаря или вопреки — можно спорить бесконечно. Но если даже вопреки, то как Сталин ни мешал народу добиваться успехов — народ их все-таки добивался. А при власти антисталинистов народу вообще никак не удается добиться успехов: либо сами антисталинисты мешают куда сильнее, чем мешал Сталин, либо их помощь такова, что вреда от нее намного больше, чем от Сталина.

Вопрос о цене гораздо существеннее. Но и здесь возникают нестыковки.

Если заводить речь о цене, значит, нужно договориться о ее измерении. Но разоблачители репрессий избегают об этом говорить, а сводят все к обычным эмоциональным описаниям: «Миллионы и миллионы! Маховик террора! Вал страданий! Десятки миллионов! Сорок миллионов! Пятьдесят миллионов! Восемьдесят миллионов!» Нормальный человек ужасается, подавленный неизмеримой мукой страданий неисчислимых жертв. Потом он немного приходит в себя и — если сверяется с реальными историческими свидетельствами — выясняет, что все было несколько иначе. А именно: за период с 1921-го по весну 1953 года всего были осуждены по политическим статьям 4 миллиона, а к высшей мере приговорены 800 тысяч человек. При этом в 1937-1938 годах всего были осуждены 1 344 923 человек, из которых к высшей мере приговорены 681 692 человека. То есть 85 процентов всех расстрелянных приходится именно на эти два трагических года. Тогда же было вынесено более трети всех прочих приговоров по этим статьям. И всего от этих процессов пострадали менее 2 процентов населения страны.

Причем нужно обратить внимание на два обстоятельства. Во-первых, кроме 1937-1938 годов, политические репрессии не носили массового характера. А то, что произошло в эти два года, осудило уже само сталинское руководство. Во-вторых, сколько из приговоренных пострадали за реальную — применим современный термин — «антиконституционную деятельность» исколько из них были невиновными, мы не знаем. Большинство последующих реабилитаций осуществилось не на основе изучения реальных обстоятельств дела, а по принципу наличия или отсутствия в деле формальных нарушений судопроизводственной процедуры. И это при том, что все эти приговоры выносились в соответствии с известными постановлениями об «упрощенном делопроизводстве». То есть все они могут рассматриваться как проведенные с юридическими нарушениями, а потому вина осужденных формально будет считаться недоказанной. Но по этому «упрощенному делопроизводству» проходили и виновные, и невиновные, отчего на деле виновные не перестают быть реально виновными. Реабилитировали же, как правило, всех подряд, кто попадал под формальный показатель нарушения судопроизводства.

И вот когда выясняются показатели в 4 миллиона осужденных и 800 тысяч расстрелянных, те, которые еще минуту назад говорили о «десятках миллионов», напрочь забывают о сказанном и сразу меняют тему, риторически восклицая: «А это что, мало?» Но если это немало, то зачем нужно было говорить о «десятках миллионов»? Значит, либо человек изначально не знал, о чем, собственно, говорит, либо — что вернее — знал, но лгал, добиваясь большего эмоционального воздействия. В первом случае получается, что говоривший — человек некомпетентный и его мнение не может рассматриваться как заслуживающее внимания. Во втором — что он человек нечестный. Лжец — чье мнение есть мнение сознательного лжеца, а значит, тем более приниматься во внимание не может.

Указанные реальные масштабы репрессий — это много или мало? Вообще любая невинно погубленная человеческая жизнь — это много. Любая безвинная смерть — это трагедия, уничтожение целого мира, уникального и самоценного.

Но из того, что и одна жизнь — это много, вовсе не следует одинаковое отношение к тому, сколько жизней погублено — одна или две, восемьсот тысяч или миллионы. Потому что именно при таком подходе и получается, что миллионом больше, миллионом меньше — все едино. И люди, которые так говорят — то есть начинают с десятков миллионов, а потом в отношении числа на два порядка меньшего заявляют: «А какая разница, разве это мало», — именно они видят перед собой не реальные человеческие жизни, не трагедии людей, а всего лишь довод против того, кого они ненавидят — но ненавидят по неким своим, иным, не имеющим отношения к обсуждаемому вопросу причинам.

Четыре миллиона репрессированных (вместе — виновных и невиновных) — это четыре миллиона. И в стране с двухсотмиллионным населением — это два процента. А в этой же стране за тридцать лет — заметно меньше двух процентов.

Осенью 2007 года, в преддверии 90-летия Октябрьской революции, ВЦИОМ провел опрос: «Были ли среди ваших родственников погибшие в заключении либо получившие срок в сталинских лагерях?» Тогда утвердительно ответили 16 процентов опрошенных, 57 процентов сказали, что таких не было, а 22 процента — что таких не знают. Но за прошедшее со сталинской эпохи время каждый человек, в том числе и репрессированный, неизбежно становился за счет разветвления семейных отношений родственником большему числу людей. За 60 лет число родственников каждого из репрессированных увеличилось в два в третьей степени — то есть минимум в восемь раз. Что примерно и дает (при учете того, что не у каждого оставались родственники) примерно 1/2 процента репрессированных от всего населения в те годы.

Цена оказывается разной ценой, если сказать: «Мы заплатили за наши успехи жизнями десятков миллионов людей» — и если сказать: «Мы заплатили за это жизнями менее чем двух процентов населения».

Если же задуматься, в каких исторических условиях, в какой обостренной борьбе, противостоянии миллионных масс все это происходило, то вообще окажется, что тогда удалось обойтись потерями, чуть ли не близкими к минимальным. Особенно если учесть, что число жертв политики власти времен перестройки и 90-х годов действительно во много раз больше количества жертв всех сталинских репрессий. Даже если, как поступают иные ненавистники того периода нашей истории, приплюсовать еще и всех раскулаченных, и все жертвы голодных лет — даже тогда число «необратимых потерь» за 30 лет окажется в разы меньше тех примерно 15 миллионов человек, которые только Россия потеряла за последние два десятилетия.

Однако правда и то, что победы Сталина были оплачены неимоверным напряжением сил, большими жертвами, огромной ценой. И 1937 год — это, конечно, страшная трагедия.

Все кажется ясным тем, которые говорят: «Это были враги. Честные коммунисты-революционеры во главе со Сталиным, спасая страну, раздавили фашистскую и контрреволюционную агентуру, и сожалеть здесь не о чем». Все кажется ясным, если сказать и иначе: «Сумасшедший параноик и тиран Сталин в угоду своему властолюбию уничтожал честных и преданных делу революции коммунистов».

Ни в том, ни в другом утверждении нет собственно трагедии. В первом есть подвиг. Во втором — преступление.

Трагедия появляется, если одни честные коммунисты во главе со Сталиным уничтожали наряду с врагами и других честных коммунистов — кстати, тоже веривших в Сталина. Это куда страшнее. И трагедия здесь — обоюдна. Она — с обеих сторон. Только чтобы понять ее, осознать ужас, разобраться, как это могло произойти, нужно чуть ли не в первую очередь отказаться от криков о преступлениях. И попытаться понять это как трагедию.

Бесспорно, остается вопрос: «Можно ли было меньшей ценой?» Только ответа на него мы сегодня не имеем. Никто из готовых утверждать, что можно было меньшей ценой, не может свои слова подтвердить теми или иными фактами.

Можно утверждать: вина Сталина в том, что он и не попытался провести рывок бескровно. Но Ганди хотел свои задачи решить бескровно — и кончилось это кровавой резней в Индии в конце 1940-х годов. Горбачев намеревался действовать бескровно — когда, кстати, для этого было куда больше оснований и надежд, чем в 1920-1930-е годы, — и уж его-то никто не назовет ни героем, ни эффективным менеджером.

Мог или не мог Сталин обойтись меньшей ценой? Мы не знаем. Если бы мы имели примеры решения таких и подобных задач в аналогичных условиях меньшей ценой — можно было бы о чем-то говорить. Мы их не имеем.

Мы знаем другое. Сталин имел конкретные цели. Он сумел их решить. Страны, в которой в такой же срок в схожих условиях были бы решены такие же по масштабу задачи, мы не знаем. Последующие отечественные политики либо не имели подобных по масштабам целей, либо не сумели их решить.

Здесь вообще в

Сводки от ополчения Новороссии за 1 ноября 2014 года
Вчера в 10:43 Сообщение от ополчения «Ночью возобновился бой в Донецком аэропорту, украинская артиллерия бьёт из н.

Третий подход к рекордному весу
Итак, Роскосмос приступает к проектированию ракеты-носителя сверхтяжелого класса с использованием советского задела по программе «Энергия» – «Буран».

Не только лишь все, мало кто может оценить нашу сдержанность. Часть 2
Вот что парадоксально и подозрительно: никто в Европе не исходит из реальных демографических и экономических возможностей России, которой сегодня никак не по карману «вторгаться в Европу».

Арум: Ковалёв сказал, что Гвоздик — единственный, кто может его побить
Глава промоутерской компании Top Rank Боб Арум заявил, что украинский боксёр полутяжёлого веса Александр Гвоздик мог бы победить чемпиона мира WBA/WBO/IBF Сергея Ковалёва. 23 июля Гвоздик сразится с Томми Карпенси.


  • Сталин,
  • Процент,
  • Человек,
  • Политик,
  • Оценка
Комментировать публикацию через Постсовет:
Комментарии (0) RSS свернуть / развернуть

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.


Комментировать публикацию через Вконтакте: