Без Веры академиком не стать

Взаимное уважение, ответственность и гостеприимство — по таким законам матриархата уже более полувека живет на Урале семья Аврориных

Чтобы стать генеральшей, гласит поговорка, надо выходить за лейтенанта и мотаться с ним по дальним гарнизонам.


А женой академика? Тут по-разному случается. Можно заранее присмотреть себе лысеющего м.н.с. и терпеливо ждать, не покидая благ цивилизации, его звездного часа. У Веры Алексеевны и Евгения Николаевича Аврориных сложилось иначе. Она родилась в Москве, он — в Ленинграде, а встретились на Урале, за колючей проволокой атомного НИИ. Поженились в 57-м, в том же году родился сын. Через шесть лет муж Веры Аврориной стал лауреатом Ленинской премии, еще через три — Героем соцтруда, в 1992-м избран академиком РАН. И двадцать два года — с 1985-го по 2007-й — был научным руководителем Российского федерального ядерного центра ВНИИ технической физики. А в кризисные 90-е принял на себя еще и директорскую ношу.

Сегодня, 11 июля, в знак выдающихся заслуг Е.Н.Аврорина и в связи с его 80-летием, президиум Уральского отделения РАН провел в Снежинске выездное заседание — совместно с ученым советом РФЯЦ-ВНИИТФ. Прозвучавшие там поздравления в адрес юбиляра и профессиональные оценки того, что сделано Евгением Николаевичем Аврориным за шестьдесят лет его работы в ядерно-оружейном комплексе нашей страны, в эту минуту повторять не будем. Зайдем с другой стороны — дадим слово жене академика.

Четырнадцать по восемнадцать

— Буквально с первых дней, как наша группа появилась за объекте, ее стали называть «четырнадцать по восемнадцать»...

— Это что означает?

— Нас было четырнадцать девчонок, не прошедших по конкурсу в институт. Чтобы год не терять, окончили курсы вычислителей и подписали бумагу, что согласны работать по распределению. Сначала нас в артиллерийское училище направили — в Москве, зарплату положили, какой моя мама никогда не видела. А потом вдруг всех, кого «приписали» к артиллерии, перераспределили в систему Средмаша.

Мы поначалу ни в какую, а нам — нашу же расписку под нос: или едете, или под суд. Послали, короче, нас всех в «среднюю Машу», как мы тогда над собой подшучивали...

«Так и быть, — сказала себе хрупкая девушка, выходя из вагона на каком-то глухом полустанке. В руках был легкий чемоданчик и букет цветов, врученный ей еще в Москве перед отправлением поезда. — Поработаю один год. Но только один...»

Для семьи Аврориных этот срок растянулся на пятьдесят пять лет. Почти все эти годы они живут в одном доме, в одном подъезде. Последние тридцать лет — в квартире, которую до них занимали Феоктистовы.

— Мы много лет были рядом с этой семьей — работали вместе, дружили, их дети росли у нас на глазах. А в первый раз Льва Феоктистова я увидела в нашей столовой — высокий, с красивой шевелюрой. Но он был «старик» для нас — 26 лет, да еще и женатый. Они приехали вдвоем с Шурой и поначалу занимали две комнаты в коттедже на 21-й площадке.

— Лев Феоктистов вместе с вашим мужем четверть века занимался разработкой ядерного оружия, а потом резко поменял свою судьбу — перевелся в Москву и стал заниматься совсем другой наукой. Как вы к отнеслись к такому его поступку?

— Когда Сахаров ушел из Арзамаса и занялся правозащитной деятельностью, я не верила ему — как и многие, кто с ним работал, кто был старше меня по возрасту. Нам казалось, что он просто попал не в свою компанию. И когда я стала читать о подобных вещах у Льва, первой мыслью было: а не поддался ли наш Лев Петрович тому же влиянию? Думала: неужели рождается новый вариант Сахарова? Мне так этого не хотелось!

В первых своих статьях, которые стали появляться в журнале «Знание — сила», он просто рассказывал, что такое атомная бомба. Потом стал и другие вещи высказывать — видно было, как менялось его умонастроение. Но я его не понимала, и по этой причине не верила.

А вот сейчас, когда стало выясняться, что у нас, у наших друзей и знакомых в третьем поколении рождаются больные дети, мне кажется, я начинаю лучше понимать Льва. Видимо, он раньше других к этому пришел, он больше анализировал, больше об этом думал...

— Вы как-то связываете это с радиационной аварией 1957 года? Тогда, как теперь известно, неподалеку от вас произошло ЧП — взорвался резервуар с высокоактивными отходами на предприятии, которое сейчас называется ПО «Маяк», а тогда меж собой этот объект именовали «сороковкой». Когда вы узнали о случившемся?

— Время точно не помню. Но кое-что доходило. К нам на работу в институт пришло много народу оттуда — те, что строили тамошние объекты, военные. Видимо, тех, кто набрал свою дозу, отправляли сюда к нам, в чистое место. Среди этих людей было особое братство. «Аннушка» — так они о первом реакторе вспоминали, говорили: на «аннушке» работал...

— А ваши дети примерно в это же время рождались?

— Мой — в 57-м, 9 октября. Когда он родился, мы стали называть его «Спутник». Четвертого октября запустили первый спутник, а пять дней спустя сын родился. Я была одна в роддоме. Друзья, которые приходили поздравить, были такие возбужденные, потому что знали: раз спутник запустили, то и «наше» скоро пойдет.

Страшная тайна от Славского

— Секреты секретами, а земля слухами полнится? Кто-то среди вас уже тогда знал, что ракета, для гагаринского старта названная «Восток», изначально создавалась под другие цели?

— То, что ракеты «наши», об этом говорили. А вообще о том, что мы создаем бомбы, я узнала далеко не сразу. О чем-то, конечно, догадывалась, потому что в задачах, которые нам давали обсчитывать, проскальзывало: ударная волна, тепловая волна, температура, разлет оболочки… Чаще других встречались слова «изделие», «оболочка»...

— А такие, например, понятия, как радиоактивность?

— Нет. Вы знаете, от кого я впервые услышала про бомбу? Приехал министр наш — Славский, и был банкет. А я жена ученого, и нас пригласили. И вдруг этот Славский встает — он здоровый такой мужчина — и вслух: наши атомные бомбы… Я голову втянула в плечи: какие бомбы?!

— Вы сидели рядом с Евгением Николаевичем?

— Да. Причем он сидел, я это хорошо помню, в профиль ко мне. Но даже виду не показал, ни один мускул на лице не дрогнул. А я чуть не подскочила! Ну а уж вечером — к нему с расспросами. Вертелся и так, и этак, но ничего сверх того, что сказал министр, я от него не узнала. Он до сих пор такой — если не захочет, из него ничего не вытянешь...

— Значит, лично для вас государственную тайну открыл министр Славский?

— Да. Это был 61-й год или 62-й.

— Вы семь лет уже работали на объекте — и не знали, что за «изделия» тут создают? Ни по каким косвенным признакам не возникало даже догадок?

— Вы знаете, нет. Мы так хорошо работали по инструкциям Берии — они до сих пор работают. Секретность была продумана и построена очень хорошо.

— А в чем заключалась ваша работа?

— Теоретики давали нам число, которое получали на логарифмической линейке — с точностью до двух знаков после запятой. А мы им «тащили» до десяти знаков, а иногда до шестнадцати. Я знаю из математики, что если вначале возьму мало знаков, то у меня в результате может не получиться требуемой точности… Словом, мы считали и не задумывались особенно, что за этими цифрами.

— Может, потому, что просто молоды были? А в нерабочей обстановке, на вечеринках, в застолье — неужели никто из мужчин никогда словом не обмолвился, не намекнул?

— Нет. Думаю, я на многих застольях была. Судите сами: приехали в 55-м, через год — в 56-м, 11 октября — вышла замуж, еще через год сын родился. Практически с первых дней рядом с Аврориным, в его компании. Кто-то мог между делом спросить: «Такую-то задачу просчитали?» — «Пока нет — сегодня машина сломалась...» Так часто бывало: гроза, например, прошла — машину «выбило». Или, например, воды нет. У нас в сейфе лежали подушки, одеяла — на тот случай, когда машина пошла считать и ее нельзя останавливать...

— А что значит — «пошла считать» и почему «нельзя останавливать»?

— Остановить можно, но только в определенные моменты. Я их заранее должна знать, чтобы не начинать все сначала. Если машина по какой-то причине собьется, я могла продолжать уже с этого конкретного места. Вот такие промежуточные выдачи мы делали. Если надо, специально останавливали машину, чтобы выдать параметры на заданный момент времени: что, как, какие разлеты, что развалилось, что не развалилось, какие осколки — много всего...

— И что — ночевать приходилось рядом с машиной, пока она закончит считать?

— И не единожды. Мы считали иногда по три-четыре, а то и по пять месяцев — одну задачу...

— ?!

— Да, а вы как думали? Когда требовалось создать, так сказать, модельную среду, чтобы в дальнейшем на нее ориентироваться, брать за основу, от нее отталкиваться, — считали с особой тщательностью. В 59-м я с удовольствием перешла работать в отдел программирования...

Восемь знаков после запятой

— Вера Алексеевна, это же, наверное, невыносимо скучно — изо дня в день перемножать, делить? Все цифры, цифры — какая нужна воля, чтобы себя удерживать в этих рамках!

— Ничего подобного. Можете верить, можете нет, но я люблю цифры. Когда машинка работает, чувствую себя просто великолепно. Меня цифры радуют. Вообще я очень быстро работала. У нас задачи, как правило, разбивали на сектора. И каждый такой сектор обсчитывали двое — я считаю и моя напарница. Одно и то же.

Потом обязательно сравниваем результат. Если хотя бы восьмой знак не совпадает, пересчитываем заново. А если все совпадает, передаю дальше, на соседний сектор. Они начинают считать. Потом по эстафете дальше… И пока снова до нас очередь дойдет, я еще многое успеваю сделать. Поскольку была в комитете комсомола, надо было все обежать, что-то проверить, кому-то напомнить — хватало забот. Но как-то все успевали. Даже в пинг-понг поиграть и в жмурки...

— В рабочее время? На рабочем месте? И никто не делал замечаний?

— Но это же не в ущерб работе. Больше того — иногда и поспать днем удавалось. Ведь молодые все, любовь крутили — до двенадцати, до часу, а то и до двух ночи. Красота была кругом — пока все горки обойдешь! Назавтра, извините, спать хочется. Просчитала, отдала свое — и голову на подушку. Когда приходил начальник нашего сектора Бунатян, он относился к этому с пониманием. Мы ведь не задерживали — все, что требовалось от нас, делали вовремя. Вот с этим всегда было строго. И когда надо, оставались и считали до глубокой ночи. Для таких случаев и держали в сейфе подушки.

Но нас и было тогда, на «21-й площадке», всего тридцать человек. Группа «четырнадцать по восемнадцать», с которой я приехала, и потом к нам добавилось примерно столько же. В таком небольшом коллективе, конечно, все на виду, и атмосфера была почти домашняя. А потом, когда перебрались в город, отдел увеличился, изменились условия работы — и атмосфера, конечно, стала уже другой.

Но жить стало интересней. Защиты пошли, были очень яркие КВНы, летом — вылазки на природу, у многих появились свои машины. Зимой все поголовно вставали на лыжи. Совсем рядом от дома, где мы поселились и где живем до сих пор, каток. Укладывали детей спать, я обзванивала друзей и соседей, и мы выходили кататься на коньках. Было все освещено. Утром, конечно, было тяжело вставать после ночных катаний, но опаздывать нельзя. А к вечеру уже все забывалось, и снова шли на каток...

Вера Алексеевна искренне считает, что смогла «пожить при коммунизме» — первые десятилетия на Урале она вспоминает с особой теплотой.

— Очень открытые, душевные были отношения. Работали, жили, свободное время проводили вместе. Была общая касса на коллективные расходы, сообща заботились о детях. Если надо было куда-то поехать — их «дежурной» семье оставляли, там с детишками занимались, устраивали игры, соревнования. Не так много, как сейчас, но тоже весьма часто фотографировали.

А когда выдавалась возможность — путешествовали по стране. Аврорины с Феоктистовыми решили однажды на Дальний Восток махнуть.

— Мужья наши к тому времени получили геройские звезды, проезд для них стал бесплатным. Экономия! В Хабаровске никак не могли устроиться в гостиницу. В результате героических усилий удалось выбить одну койку. Льва Петровича уложили спать, а сами отправились в кинотеатр. Там шла «Вертикаль» с Высоцким. Отсидели три сеанса подряд: выходили со всеми, брали билеты — и снова. Чтобы в тепле поспать. Когда закончился последний сеанс, билетеры безжалостно выставили на улицу...

В Петропавловске-Камчатском ночевали в здании таможни, на широченном досмотровом столе. Попутчиками оказалась семья, возвращавшаяся с юга с коробками, в которых были персики. Штормило, и «южане» несколько дней не могли отправиться по назначению. Фрукты портились на глазах. Один ящик — не пропадать же добру — был отдан нам на истребление...

На борт судна, из-за того что оно не могло ошвартоваться (все время штормило), нас загружали как селедку — судовым краном, в сетке, на дно которой кинули несколько коротких досок...

Про гольца и парусиновые ботинки

— Когда мужья одни уезжали в командировки, они говорили — куда, зачем?

— В 57-м, еще до рождения сына, Аврорин поехал на испытание. Что? «Изделие». И когда на Север вещи собирала — догадывалась, что тоже на испытания. Но с расспросами не лезла.

— А то, что это Новая Земля, знали?

— Тут такой переполох был: Аврорин в парусиновых ботинках — а там снег лежал...

— Собирался в таких ботинках?

— Нет, уехал в парусиновых. Откуда он знал, а я тем более? Все, что он мог сказать, — еду в «почтовый ящик»...

— И не сказал, какую надо одежду?

— Нет. А специальное обмундирование — унты, теплые куртки — стали выдавать только где-то в 62-м году. А до этого уезжали в своем. На полигоне их как будто одевали, переобували...

— А что-то же привозил оттуда? Рыбу? Может, знаменитого новоземельского гольца?

— Гольцы потом стали появляться в нашем доме. А первые годы — нет.

— Еще не был большим начальником?

— Наверное. В 57-м еще не защитился. Хотя, вы знаете, он приехал из «приволжской конторы» с орденом Трудового Красного Знамени. На Доске почета уже висел его портрет. Такой молодо-о-ой — и с орденом.

— То есть замуж выходили вы за орденоносца?

— Да. Орден у жениха уже был.

— А когда пришли другие награды, лауреатские звания, вы интересовались — за что?

— Обычно он показывал удостоверение или какой-нибудь другой документ, где было написано: «за разработку новых видов военной техники» или что-то в этом роде. И все. Какое оружие — я стала понимать только тогда, когда о нем открыто сказал Славский. До этого — ну, изделие и изделие. У нас были сугубо математические задачи, а какие за этим физические процессы — это уже нас не касалось. Да и я тогда только училась, перед нами были инженеры, я же была только лаборант. До меня доходил самый нижний уровень задачи — просчитать, как говорится, от сих до сих.

В агенты звали — не пошла

— Любопытство, прямо не связанное со служебными обязанностями, мягко скажем, не поощрялось?

— Да. Нас об этом предупреждали. Если к моему столу подходил кто-то другой, по инструкции я должна была перевернуть или закрыть тетрадь. Под такой инструкцией каждый из нас расписывался.

— И подписку вы давали?

— Да, это Первый отдел. А еще был политотдел, и его боялись не меньше. Однажды и меня вызвали туда. Пришла, теряюсь в догадках. А мне предлагают сотрудничать с КГБ. Я так испугалась! Говорю: что вы, я так уважаю эту организацию, там должны быть такие умные, я еще не доросла, высшего образования у меня нет...

— Испугались или просто не захотели?

— Испугалась. И, конечно, не хотела. Хотя я любила книги про Дзержинского и воспитана, скажем так, в коммунистическом духе, но тогда не решилась...

— А как могла бы судьба повернуться!

— Не говорите. Может, и с нынешним президентом где-нибудь пути пересеклись. Я ведь активная была в молодости, потому, наверное, и родилась идея меня «вовлечь». Но я о том разговоре никогда никому ни-ни. Аврорин только недавно узнал, и то случайно. Как-то приехал Лев — по-моему, на Забабахинские чтения, сидели за столом и что-то вспоминали. Зашел разговор о Палкине — он как раз в политотделе работал, — я и говорю: так и быть, расколюсь. И призналась, как меня вербовали. Аврорин когда это услышал, у него даже лицо вытянулось: вот это да! Представляете себе: жена ученого, потом научного руководителя — стукач, или как это помягче называется?

— Осведомитель, агент, добровольный помощник… Как ни называй — суть одна. Кстати, подписка, которую вы давали, еще действует?

— Думаю, нет. Я когда перешла в программисты, уже тогда изменилась степень допуска. Мы имели дело уже совсем с отвлеченными, абстрактными задачами и математическими формулами. Потом, я уже много лет на пенсии. Во всяком случае, за границу меня выпускают. А вот моя подруга, она математик и с этой работы уходила на пенсию, долгое время не могла выехать за границу даже по турпутевке.

— А Евгений Николаевич, когда выезжает за рубеж, проходит по особой статье? Как руководитель, лицо официальное? На него не распространяются общие требования к секретоносителям?

— Всех тонкостей я не знаю. Помню, что, когда он первый раз выезжал в США, его накануне предупредили: рядом с вами или за вами, во всяком случае в поле вашего зрения, постоянно будет один человек. В случае чего можете к нему обратиться. Было такое, я знаю...

Вообще только с годами начинаешь понимать, как тщательно, с любовью были подобраны для нашего объекта люди — умный человек сидел где-то «наверху». Щелкин, Забабахин, Феоктистов, Гречишников, Бунатян, Зысин — интеллигентные, деликатнейшие, очень правильные люди. Когда не согласны, но это касается другого человека, они лучше промолчат. Они были не просто умными математиками, талантливыми физиками — они были душевными людьми.

Кстати

Этим летом в Снежинске начинают строить православный храм — в честь иконы Божией Матери «Державная». Уже и место определили — на пересечении улиц Феоктистова и Транспортной, и призвали к участию всех верующих и атеистов. Закладку собирались было приурочить к Дню города, да в последний момент решили не смешивать светские мероприятия с тем, что должно пройти по церковным канонам.

Хочется думать, что это не модное поветрие, и не отзвук московской рекламы с призывами повсеместно строить церкви. В Снежинске, в отличие от намоленных Сарова и Дивеева, храмов никогда не бывало. Лишь недавно на территории воинской части появилась церковь-новостройка, да на подъезде к городу, в селе Воскресенском, что за несколько километров до охраняемого войсками КПП и периметра ЗАТО, радует взор свежими красками недавно отреставрированный собор.

Симптоматично и другое: инициаторами проекта стали родившиеся в Снежинске дети ученых-ядерщиков. Среди застрельщиков — Александр Феоктистов, сын академика Л.П.Феоктистова, и его друзья-одногодки.


Без грифа «секретно»

За по

Адвокат: Вера Савченко не задержана, а находится на границе в машине с дипномерами
РОСТОВ-НА-ДОНУ, 27 апреля. /Корр. ТАСС Дмитрий Буянин/. Сестра осужденной бывшей украинской военнослужащей Надежды Савченко, Вера, не задержана российскими правоохранительными органами и находится в машине с дипломатическими номерами на границе с…

Сергей Михеев: «Без русских России не будет»
Размышления известного публициста накануне Дня народного единства — Сергей Александрович, наверно, есть смысл вспомнить, как трансформировались в нашей новейшей истории «ноябрьские» праздники.

Животные без шерсти: совсем не такие милые
Вы никогда не думали, почему некоторые животные вызывают у нас такое умиление? Возможно, из-за их мягкой, шелковистой шёрстки? Медведь Белка Морская свинка Пингвин Хомяк Шимпанзе Опоссум

Эксперт СВФУ: «Роботы. Люди все равно не останутся без работы, и не будет полной замены человека»
РИГ SAKHAPRESS.RU Нанять робота. Данный тренд наблюдается с давних пор, с начала 20 века, когда мы начали входить в индустриальную эпоху, тогда использовали станки, заменяющие труд многих людей.


  • МЕНЬ,
  • Сталь,
  • Цифра,
  • ЛЕВ,
  • СЫН
Комментировать публикацию через Постсовет:
Комментарии (0) RSS свернуть / развернуть

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.


Комментировать публикацию через Вконтакте: