Антисоветское

Все-таки неплохо, что советская система развалилась. Не СССР как геополитическая единица, не «коммуняки злобные», а именно советская система в не самых худших её чертах — таких как техноромантизм, культ точных наук, культ сильного и здорового человека — физкультурника, так сказать.

Не так давно, под шуточки про «Ты мне веришь или нет?», связанные с известно чьей отставкой, начал пересматривать ролики из «Большого космического путешествия».

Посмотрел, вспомнил, и понял, что каким-то эгоистическим дном души все-таки искренне рад, что советская система развалилась. Не СССР как геополитическая единица (территория Российской империи меня вполне устраивает), не «коммуняки злобные» (тут и без того много желающих порадоваться), а именно советская система в не самых худших её чертах, — таких как техноромантизм, культ точных наук, культ сильного и здорового человека — физкультурника, так сказать.

Я очень хорошо помню свои детские ощущения — ощущения ребенка, который в четыре года точно знал, кто сказал «Бей, но выслушай», а в 6 — был уверен, что Грибоедов — это тот, кто подписал Туркманчайский мир. В моем мире было только два типа полноценных людей (считай — полноценных детей) — это те, кто умели садиться на шпагат и подтягиваться двадцать раз и те, кто умел вычерчивать на доске становившиеся с каждым классом всё более непонятными формулы. Первые — были моделью нормального человека, нормального парня, мужика и так далее. Вторые — были моделью нормального интеллекта. Кто такой мужик — это тот, кто может пробежать стометровку. Кто такой умный мужик — это тот, кто может пробежать стометровку, а потом взять интеграл.

Все остальные были отбросами. Я был отбросом. То есть, конечно, большую часть школьных лет все в классе были вынуждены признавать мое однозначное интеллектуальное превосходство. Просто потому, что я знал гораздо больше, чем они. Несопоставимо больше. Даже в нашем гуманитарном классе, когда вместо литературы надо было идти сдавать непонятную историю, выяснялось, что никто кроме меня объяснить что там и как не может. Но это было очень специфическое «превосходство» чудака, превосходство юродивого, который занимается совершенно непонятными вещами, полнейшей дурью, в то время как нормальные люди отжимаются, а умные люди берут интегралы.

Гуманитарий в советском обществе был непонятным фриком и парией (об этом хорошо писал Крылов). Причем тут тоже существовала своя иерархия. Были парии рангом повыше — это те, кто занимался филологией. Людей, колдующих над словами, еще уважали — мол инженерия человеческих душ и все такое. Всё это какое-то имеет отношение к литературе — а это важно. В результате филологам была выделена очень интересная ниша — легальных интеллектуальных диссидентов. То есть вот есть вот пресловутый «физик», который близок к социальному идеалу. А есть лирик (то есть на самом деле чаще всего именно филолог, человек «разбирающийся» в словах). Он не такой правильный — чаще всего ботаник по телосложению, нервный по консистенции, этнически-сомнительный (обычно — еврей, но можно быть армянином, грузином или немцем), говорящий о чем-то возвышенно-непонятном. Как есть — «диссидент». Этакий Хоботов, советской коммуналки, которому только и можно сказать, что «это мелко» и «это у тебя в руках все горит».

Абсолютно все гуманитарные движения в СССР, когда они были, шли через словесность. Когда возникла интеллектуально-модернизационная диссидентщина, она пошла через филологию в полузаграничном Тарту. Самые разные области гуманитарной деятельности вынуждены были себя выдавать за «семиотику» (читай — ту же филологию), чтобы получить право на минимальную свободу в рассмотрении предмета. Когда пошла националистическая волна, связанная с русской партией, то делали вид, что мы прежде всего занимаемся словесностью (ну и еще немного памятниками архитектуры). Никакой истории, никакой этнологии, — боже упаси. Чисто словесные игры. Что мы отмечаем в 1980 году? Прежде всего память события, в честь которого были написаны Задонщина и Сказание о Мамаевом побоище…

В общем быть филологом еще было быть можно. Это была, так сказать, легальная девиация. Заниматься же серьезной гуманитарной деятельностью, связанной с социальными науками, было нельзя — попробуй быть историком, философом, социологом, этнографом (слово-то какое придумали — этно-графия, мол езди да «описывай» разные национальности, но вот заниматься их «логией» не смей). Либо ты сотрудник государственно-партийного аппарата, то есть пропагандист по должности, либо ты фрик в кубе, такой фрик, что тебе места в приличном обществе нет, ну, если, конечно, у тебя папа не доктор исторических наук и ты не унаследовал свою должность от него…

Такой парадокс в распределении социальных ролей был, на мой взгляд, вызван двойной самозащитой. Самозащитой общества и самозащитой власти. Общество защищалось от того, что власть была сформирована на основе одной единственной гуманитарной по своему статусу теории, которая, в прочем, усиленно пыталась заставлять всех признавать себя точной наукой. Как защититься от всевластия гуманитарной теории? Конечно максимально дегуманитаризироваться, уронить статус гуманитарного знания. Сделать так, чтобы «историк-марксист» был никем по сравнению с «физиком-теоретиком». Но это с одной стороны, а с другой — именно гуманитарно-теоретическая природа советской власти делала её сверхчувствительной к любой теоретической угрозе. Подавлялись именно те области гуманитарного знания, которые были связаны с властью. Марксизм был философией — и любая невысушенная философия была опасна. Марксизм был историософией — и на любую историософию существовал жесточайший запрет. Лотман мог выпускать свои теоретические изыскания ежегодно. Теоретические изыскания Гумилева были доступны по индивидуальному копированию рукописей из ВИНИТИ (заметим, не ИНИОН, а ВИНИТИ) и были облечены автором в нарочито анекдотичную форму якобы естественнонаучно-популярной книжки…

На вопрос «А что тут вообще такого? От физиков польза есть, они бомбы делают. Физкультурнике стране золото приносят. А в чем гуманитариев польза?» ответ простой. Польза гуманитариев в том, что они — правят. Правитель, знающий латынь, квалифицированней правителя знающего физику. Правитель, знающий историю — квалифицированней правителя знающего латынь. Есть еще, впрочем, правители знающие право, которые считаются более подходящими, чем правители, знающие историю, но это — современная профанация, последствие демократической революции адвокатов конца XVIII века. Гуманитарная наука — это познание мира и человека, связанное установлением правил политического общения и самоорганизации.

Социализм с антисоветской спецификой
Долговременная политика ослабления СССР, проводимая США и их ближайшими союзниками, руководством Китая не приветствовалась.

Познанский июнь. Антисоветский «майдан» в Польше 1956 года
Шестьдесят лет назад, 28 июня 1956 года, в Польше произошли крупные антиправительственные выступления, вошедшие в историю как «Познанский июнь».

Анархисты после Февральской революции: между героической службой в Красной Армии и антисоветским терроризмом
В истории российского анархистского движения было два периода, когда оно достигало наивысшего своего расцвета.

Америка против Англии. Часть 6. Раскол антисоветского лагеря
Адольф Гитлер и посол Польши в Германии Юзеф Липский.

Об антисоветских элементах
75 ЛЕТ НАЗАД В целях очистки Армении от антисоветских элементов разрешить ЦК КП(б) Армении увеличить количество репрессированных по первой категории (приговоренных к расстрелу.-- «Власть») на 1500 человек. Из протокола заседания Политбюро N54, особая папка, 1937 г. Материалы подготовили Светлана Кузнецова и Евгений Жирнов


  • постсоветское пространство,
  • гуманитарии и технари
Комментировать публикацию через Постсовет:
Комментарии (0) RSS свернуть / развернуть

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.


Комментировать публикацию через Вконтакте: