Лукаблудие

Диковинный симбиоз страны, которой больше нет, с европылесосом — вот что такое теперь Белоруссия. Водитель подобного агрегата должен быть руководителем неординарных достоинств, разбираться и в карбюраторах ушедшей эпохи, и в заграничных новинках.

Что считать символом Белоруссии? Аиста? БелАЗ? Краюху черного хлеба?
Я вот вам про другое расскажу.

Утро. Лето. Воскресенье. Иду по немноголюдному Минску. А навстречу по проезжей части — неуклюжее самобеглое устройство. Представьте: заслуженный советский бортовой грузовик «ЗИЛ» с характерным полукруглым выступом радиаторной решетки. Щербатый деревянный кузов, скрепленный по углам визжащими, словно уключины, заложками. По ним надо бить крепкой рабочей ладонью, чтобы они легли на место, выемка к крюку. В кузове некая емкость.

На жесткой сцепке ветеран, тяжело дыша и надрывно кашляя, тащит тележку-двуколку. На ней установлен новехонький щеголеватый пылесос. Довольно урча, он втягивает все, что попадается его раструбу на дороге: окурки, бумажки, листья — коих, кстати, немного. Минск вообще очень чистый.

И далее европылесос отправляет находки по специальной кишке в ту самую емкость-накопитель, которая установлена в кузове грузовика, сделанного в СССР. На стекле «ЗИЛа» — портрет Сталина, на желтом боку прицепа — броская торговая марка знаменитой мощнососущей техники.

Диковинный симбиоз страны, которой больше нет, с европылесосом — вот что такое для меня теперь Белоруссия. Разумеется, водитель подобного агрегата должен быть руководителем неординарных достоинств, разбираться и в карбюраторах ушедшей эпохи, и в заграничных новинках. В советских фильмах из жизни автобаз таких играли самые народные артисты. Это чуткая и нервная натура, помесь Крючкова с Гариным, предъявляющая при повороте на Восток майку, промасленную кепку, нищету и язвы, жалобы на дорогую горючку, недопоставку запчастей и дуру-диспетчершу. А едва за ворота — «Шипр», галстук, исполнение песни «Ты не верь, подруга моя, что шоферы — ненадежные друзья», храброе, пусть безответное и безосновательное, причисление себя к Европе.

Но всякие советские киноаналогии меркнут, когда такой персонаж в ответ на просьбу отдать занятое до получки произносит: «А ты знаешь, какой сегодня день? Сегодня Германия на нас напала в сорок первом!» Как говорится, снимаю шляпу. Что Крючков? Это и Андреев с Сергеевым бы не сыграли. Так даже Смоктуновский бы не смог.

Поскольку тут уже не игра, а прямо-таки полная гибель всерьез, уверенное и органичное пребывание разом в нескольких ипостасях. Как это? А вот так: русский с белорусом братья? Братья, вообще один народ! А с братом околичности не нужны! Брат — он как? Он должен помогать, если плохи дела. И ничего не требовать взамен, поскольку родня. И ни на что не обижаться — особенно если брат старший. И не поганить меркантильными расчетами высокого и скрепляющего. Плюс неукоснительная демагогия и употребление слова «гадкий» по отношению к Станиславским, которые всему этому компоту не верят.

В письме, которое водитель-руководитель на прошлой неделе разослал нашим вип-персонам, он жалуется: потому у нас о газовой, молочной, конфетной, нефтяной и прочих войнах с Белоруссией предвзятое представление, что российские журналисты его интерпретируют, «режут».

Расскажу и я об эпизоде, который был вырезан из официальной стенограммы беседы Александра Григорьевича с российскими журналистами. Дело было в Минске, речь зашла о власти. И Лукашенко стал рассказывать о мотивах, руководствуясь которыми он пошел на выборы:
— Я размышлял — а может, не стоит? Может, отдохнуть? Отдалиться? Власть ведь только с виду сладкая, а на деле изводит, иссушает человека. И тут показывают мне подлинное письмо от женщины, прикованной к постели.

Лукашенко помолчал, словно вспоминая точные слова письма. Мы внимали.
— Пришлите, говорит она, мне каталку. А нет, так я на руках поползу и опущу свой бюллетень за Лукашенко. Инвалид она. Не ходит. И готова хоть ползком — но голосовать. За меня! За того, кому она доверяет! В ком видит надежду для себя и своей страны! Для детишек своих. Скажите… скажите, — и голос его поплыл, — могу ли я, могу ли… обмануть ее?

В зале установилась горловая, истовая тишина, как в театре, когда в «Без вины виноватых» Кручинина говорит: «Да, он тянул свои ручонки и говорил — мама, мама!» И после паузы — Гриша: «Я здесь». Кручинина, словно выпуская сердце из проржавевшей клетки: «Да это он… Гриша, мой Гриша!» Понимаешь, что это чудовищная мелодрама, но ведь это мать, сын, собственный опыт включается, подлинность прошибает пыльные кулисы насквозь…

Тот, кто говорит о выборах с надрывной горечью сиротства, — выдает себя. С потрохами. Так мне кажется. Но, может, я просто очерствел, работая российским журналистом. А он, работая белорусским президентом, нет.

Александр Григорьевич сидел молча, не шевелясь. По щекам его медленно скатывались две хрустальные слезы. Это снимали операторы — встреча была под камеры. На это смотрели чиновники его администрации. Лукашенко потянулся к карману. Достал сложенный в восьмую долю белоснежный платок. Промокнул слезы. Спрятал платок в карман.
— Власть… При чем тут власть? — опустошенно сказал он. — Народ мне доверяет — вот что.
После паузы встреча продолжалась еще часа два.

Повторю: в официальной стенограмме этого эпизода не оказалось. Но и просьб утаить его тоже не поступало. Так что он может быть приложен в качестве дополнения к картине многострадального формирования Таможенного союза и иных наших союзов — в порядке штриха, как власть изматывает. И иссушает. И с кем имеем дело.

Возмущенные письма, душещипательные сцены, популистские игры — все это возможно в политике. Но должно же это лукаблудие хоть как-то коррелировать с цифрами многомиллиардных российских дотаций, которые позволяют Лукашенко находиться у власти, столь для него малозначительной, поддерживать в Белоруссии не только чистоту, но и социализм привычного и даже улучшенного, усовершенствованного советского толка. С тем, что хлеб, молоко и творог из Белоруссии не ждут в Европе. И нигде, кроме России, не ждут.

Газовый вентиль — не самое тонкое дипломатическое орудие. Зато весомое экономическое. Должно же снизойти просветление: нигде не привечают людей с удивительными понятиями о союзе, когда пировать вместе, а воевать — врозь! С разговорами о равноправии государств, но не о равнообязанности. С отказом платить по счетам.

Но — позаимствую на время у белорусского президента недоступной мне возвышенности и скажу: как в театре сквозь мелодраму пробивается подлинное чувство, так пробьют себе дорогу и подлинные интересы нашего с белорусами народа — «для нас самих, для страны и для детишек наших». Возможно, очень важный шаг к этому будет сделан сегодня.

Владимир Мамонтов, Известия


  • постсоветское пространство,
  • газовые войны,
  • Таможенный союз,
  • Лукашенко
Комментировать публикацию через Постсовет:
Комментарии (0) RSS свернуть / развернуть

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.


Комментировать публикацию через Вконтакте: