Киргизия: мифологемы постсоветского «суверенитета»

постсоветское пространство, цветные революции, переворот в Киргизии суверенитет

Начало апрельских событий в Киргизии породило в информационном пространстве некое дежавю – кажется, все уже было?.. Увы, при всей внешней схожести, события 24 марта 2005 года и 7 апреля 2010 года в Киргизии принципиально отличаются содержанием приведших к ним процессов в социально-политической сфере. Итоги 2004 г. свидетельствуют о наличии к началу 2005 г. весьма позитивных тенденций экономического роста, об определенной стабилизации и улучшении основных макроэкономических показателей, а также об устойчивом курсе национальной валюты. В 2004 г. реальный ВВП увеличился по сравнению с 2003 г. на 7,1%. В 2004 г. в целом по республике было освоено инвестиций в основной капитал на 2,8 % больше, чем в 2003 г., объем капитальных вложений превысил 10 млрд. сомов. При этом государственный внешний долг на 2004 г. составлял 1 млрд. 834,6 млн. долларов США, а доля задолженности двусторонним кредиторам в структуре внешнего государственного долга составляла 31,5 %. 11 марта 2005 г. Парижский клуб кредиторов принял решение списать задолженность Киргизии на сумму 124 млн. долларов. Кроме того, государства-кредиторы согласились реструктурировать оставшуюся часть задолженности Киргизии на сумму 431 млн. долларов. Все это вроде бы должно было укрепить авторитет президента Аскара Акаева и действовавшего политического режима в обществе. Но, как когда-то отмечал Алексис Токвиль, в краткосрочном общественном мнении «свергаемый порядок всегда лучше предшествовавшего ему». Токвиль пишет: «власти начинает грозить опасность, когда государство, вышедшее из кризиса, находится в преддверии исторического успеха». Частично соглашаясь с ним, можно сказать, что бедность сама по себе никогда не становится причиной социальных и, тем более, политических протестных действий. Несомненно, любое массовое движение или выступление возникает на фоне острейшей неудовлетворенности значительной части населения своим положением и его неверием в возможность его улучшения при существующем режиме. Но существует и теория «относительного ухудшения положения социальных групп» (relative deprivation theory), согласно которой в наиболее бедных странах революций, как правило, не происходит. Революции происходят в странах, в которых достигнут некоторый экономический рост, но опережающими темпами растут соответствующие ожидания населения. В событиях 24 марта 2006 года политический протест развивался именно по этим закономерностям. Известно, что сценарий насильственного захвата власти заранее рассматривался лидерами тогдашней оппозиции как один из возможных вариантов развития событий. К 7 апреля 2010 года говорить об изначальной установке на насильственный захват власти в этих событий со стороны оппозиции оснований нет. Зато социально-экономический фон в большей степени способствовал росту протестных настроений, происходивших стихийно по регионам и практически не имевших связей с известной политической оппозицией в Бишкеке. И в этом смысле события 7 апреля не проецируются на теоретические схемы, описанные выше. Антонио Грамши дает определение, в котором «государство — это вся совокупность практической и теоретической деятельности, посредством которой господствующий класс оправдывает и удерживает свое господство, добиваясь при этом активного согласия руководимых». В этом случае, вопрос стабильности политического порядка и, напротив, условия его слома (революции) сводится к тому, как достигается или подрывается гегемония. Кто в этом процессе является главным агентом? Каковы «технологии» процесса? Ведь гегемония — не застывшее, однажды достигнутое состояние, а динамичный, непрерывный процесс. Киргизский пример подтверждает это со всей очевидностью.